Я дрался в Новороссии! [сборник] - Федор Дмитриевич Березин

погранзаставу Северной земли. И когда я налил в нее кипяток, всех зашатало от буйства запахов. Арктика стерильна, а на Северной земле тем более. До полюса как от Москвы до Питера, фауны нет, а флора представлена цветком "камнеломка", который живет при минусе и подыхает в тепле. На запах волшебной кружки прискакал из своего кабинета командир заставы - за двадцать метров учуял, и сосуд перехватил у коллектива. У него через пять часов начинался День Рождения. Я потом подглядел случайно, он прятал подаренную кружку в сейф.

Эту же кружку, "славянскую", я и подарил Стенину вместе с газовой горелкой и запасом баллонов - чтобы хоть как-то утешить его, остающегося здесь ждать отложенной или скорой смерти. После грозных криков начальства, и топанья ногами по телефону, нас все-таки заставили выбраться из Славянска. И вовремя, через два часа после бегства, на последней партизанской тропе встал укровский пост и нашего водилу встретили дружеско-освободительной очередью впритирку к крыше машины. Мы уехали, а Стенин остался. И кружка осталась, не повез я Войну домой. Просто, я купил ее 1-го мая в еле-дышащем хозяйственном магазине напротив ГУВД Славянска. И продавщица, моментально все просчитав, спросила меня в лоб:

- Что, война начнется?

Я отшутился, ходил потом, привесив эту кружку на пояс, уцепив ручкой за карабинчик - изображал окруженца, что было уже сущей правдой и в целом, не являлось темой для шуток. Только никто этого не понимал. Через десять часов я уже сидел за мешками с песком во дворе бывшего СБУ, с компьютером на коленях и пытался собрать в кучу разбегающиеся мысли, чтобы настучать первую заметку. В голове крутилась лишь дурацкая кружка и продавщица-провозвестница. Тишина вокруг на фоне заполошной стрельбы вдали придавливала меня к земле. Люди, рядом со мной, не отрывая щек от прикладов автоматов и пулеметов, курили "последнюю", выцеливая туманную утреннюю даль из которой должны были появиться и смерть и горести и страдания. А кто-то звонил домой и прощался навсегда.

Восточная прогулка

 На заднем дворе славянской "Украины" у каждого была любимая качелька. Саша Коц уважал фиолетового дракона на пружине. Стенин и Фомичев оттягивались на парных качелях, не переставая упрекать друг друга в неправильном, не техничном или эгоистичном качании. Я сидел на садовой скамейке, привязанной к самому небу цепями, укрытый лапами голубых елей. Лапы создавали иллюзию безопасности и покоя, рожали сказочный уют. Час назад, укры с Карачуна ровняли какой-то несчастный квартал за гостиницей. Жители пятиэтажек давно разбежались кто куда, поэтому никто не погиб, не был ранен и не горевал, оставшись без крова. Мы даже не пошли снимать развалины. Там не было ни картинки, ни эмоций. Только оседающие клубы красноватой пыли, которую потом негде и нечем будет отмывать или отстирывать. Невеселый, но богатый жизненный опыт подсказывал, что скоро информационное поле пресытится артобстрелами Славянска, боевой дух и беспокойный ум диванных хомячков найдет себе другой повод для волнений и тревог. Опять же, футбольный чемпионат на носу... А война так и будет идти своим чередом интересная только тем, кто попал в мясорубку или в "****орез", как называли всякие фатальные экспириенсы славянские ополченцы. Было все это, все пройдено, заучено и даже описано: "В подвале я увидел знакомую картину - несколько напуганных малышей, униженный бессилием отец семьи, его бесцветная жена и старуха, погрузившаяся во тьму своих воспоминаний. Снимать это в сотый раз не было смысла, и не было смысла идти в машину за вспышкой"[1].

На задний двор упругой походкой вышел Сема Пегов, обмотав чресла несвежим полотенцем. Прошествовал к бассейну, затих, а потом плюнул в него - мы все слышали, но никак не отреагировали. Утром случилось чудо, или явление. Наш небесно-голубой бассейн, поилец унитазов, принявший и обмывший с грязных пыльных тел десятки литров предсмертного кошмарного пота, вдруг поменял свою масть. В одну ночь, превратившись в гнусно-изумрудное болото без жаб. Жизнь победила химию и хлорку. В недружелюбной среде зародилось что-то новое, возможно, достойное внимания Босха. Мой стих: "Голые дяди по небу летят, в бассейн "Украины" свалился снаряд", сегодня ночью потерял свою актуальность. Да и дяди почти все разъехались по своим редакциям, да по отпускам, оставив умирающий город осыпаться стенами и крышами в саму историю, туда, куда уже ушли десятки тысяч городов оставленных испуганными людьми, сожженые варварами, разрушенные без причины или от зависти жестокими завоевателями. И даже археологи не плачут по этим городам, сидя в раскопах, полосатых от культурных слоев, как матросские тельняшки. Но наш читатель или зритель должен плакать каждый день, хлебнув дистиллята из нашего увиденного и пережитого. Бог зачем-то определил нас ретрансляторами чужого горя и пока берег, придерживая нас, где надо за плечи, а где надо - крепко прижимая к земле. Вечером позвонил старый товарищ, которого инфернальный обреченный град засосал на несколько месяцев и позвал на утренней зорьке в небывало-интересный трип исполненный эксклюзива. С касками и бронежилетами опционально.

Утром на какой-то заброшенной станции техобслуживания, нечаянно ставшей базой отряда ополченцев мы хлебнули кофе, того самого дьявольского сорта, который после трех чашек вызывает необратимый некроз тканей желудка. Кофе нам принесла будущая жена Моторолы, и ее ресницы уже хранили какую-то лукавую женскую тайну. Есть по обыкновению не стали - хирургу будет проще ковыряться в кишках и не выяснять, где тут дырка, а где плохо пережеванная картошка или огурец. Длинный, чуть сутуловатый мужик в краповом берете, усадил нас в потрепанный джип, и мы отправились в сумрачный и серый мир пригородных пустырей и промзон Славянска. На крайнем блок-посту наш проводник с позывным "Собр" выяснял обстановку по рации. Блок был примечателен тем, что в третьего мая в него долбили прямой наводкой из танка, но когда танк, отстрелявшись, попытался проехать по дороге дальше, его встретил такой дружный залп, что механу даже не пришлось искать заднюю передачу - сама воткнулась. Кто-то из ополченцев принес показать российский флаг, реявший в тот день над блоком. Я чужд благоговению перед гос.символами, но тут и меня проняло. Не роса этот флаг целовала, а осыпь от осколочно-фугасных и вторичная - от бетонных блоков. И ярость и отчаяние обреченных записалось на этот кусок материи, как двоичные символы на компакт-диск. Я даже не решился его потрогать. Истерзанный флаг унесли, спрятав чуть ли не на груди, а мы поехали дальше.

- Там нет никого в этом поселке, - втолковывал нам Собр по дороге. - Ни наших, ни укропов. Правосеки